С чего все начиналось.
*так и вижу* 
*и так вижу*
Название: Съешь меня, выпей меня
Автор: Тайверин
Фандом: ОЭ
Пейринг: Жермон/еда
Рейтинг: есть 21 (и это не возраст, это инфинитив и перемена блюд)
Жанр: романс/ангст (в хронологическом порядке: на первой Вашей картинке Жермон еще пользуется столовыми приборами)
И сам фанфик – нечто среднее между описанием праздничного хоббитского застолья и избранными страницами из «Чрева Парижа» и «Москвы и москвичей».
*и так тоже вижу*
Битва гигантов: Жермон Ариго vs Ктулху – кто зохаваид больше?!
Правильный ответ: конечно, Жермон. Потому что Ктулху зохаваид фсех, а Жермон – больше фсех.
*и так тоже*
Мэтр Капотта, поджав губы:
– Граф Энтраг, каково ваше мнение о Кафке?
Жермон, жуя, рассеянно:
– Кафка?.. Обожаю, ошобенно грефневую… (с)
*и так*
Ариго и Райнштайнер завтракают. Ойген проглядывает утренний выпуск «Бергмаркцайтунг». Читает заголовок:
– Герман, послушай: «В житнице Талига неурожай! Варастийцы недоедают!».
Жермон, живо:
– Пускай везут сюда, я доем. (с)
*еще так вижу*
Ты играй, моя гармонь, а я спою частушечки –
Ест на завтрак наш Жермон пол медвежьей тушечки. (Потолок, похоже, на потом заначивает. А еще жалуется – не стратег, не стратег…)
Ты играй, моя гармонь, ты цвети, акация, –
Как однажды наш Жермон встретил Бонифация.
Ты играй, гармонь, кадрили, слух руладой ублажай:
Червячка чуть заморили – меркнет тот неурожай.
Ты играй, моя гармонь, – тряхну калебасами:
К ним приехал граф Валмон угостить колбасами.
Пир был – не иным чета! Ублаготворение!
(Язвенникам не читать – будет несварение.)
Ты звени, струны металл, чтоб слыхать до небушка,
А кто читал – подкиньте тал на кусочек хлебушка.
*и вот так*
Зовется форт Печальным Языком.
Жермон с сией печалью незнаком.
У форта нет ни глотки, ни зубов,
Не прожевать ему ни «гуся», ни грибов,
Ни рыбу, ни баранину, ни дичь…
Опять ядро летит в стенной кирпич…
С одним-то Языком что может форт?
Всего лишь облизать, как Мупа, торт?
Не выедешь на этаких харчах –
И форт (метафорически) зачах
Под артобстрелом дриксенских гусей.
Нет, незнаком Жермон с печалью сей.
Есть у Жермона зубы (весь комплект –
Вкушать улытак, утку и котлет)
И зуб на талигойскую родню –
Ах, юность подрубили на корню (барботтизм выкорчеван – прим. внутр. ред.)
Чтоб ей апскалыстенку сорок раз на дню!
Нет, наш Жермон не по зубам врагу –
Он из медведя делает рагу,
В кавычках тот медведь иль нет – един
Ответ: убьем. Кавычек нет – съедим.
А если что, поможет Придд. И баста.
Он куртуазен, но не менее зубастый.
Дайте мне много глаз.
Балшойи поменьше
Балшой
и поменьше
На холме мелкого хлама
Сидит шафрановый лама,
Бликует бритой макушкой.
Он реальный пацан.
Над речкой стоит дацан,
В речке стоит другой.
Лама качает ногой,
Дует ромашковый чай –
Будущий воин духа.
Укладывает под ухо
«Чань для чайников» по ночам,
Чтоб премудрость сама вползала.
Уставит глаза в пол зала:
Половица, за ней половица…
Приходит белая львица,
Безмолвно целует в лоб:
Вот хлев, вот выход из хлева.
На раз-два-три, одной левой
Лама делает ХЛОП.
Окцидент исперчен, арриведерчи,
Еду я в отпуск в Керчь, и
До самого Еревана
Будет одна нирвана.
После будет вторая,
И так до самого рая.
…Хрена я тут втираю,
Нет того, кто читает
И пишет, гуд бай!
Улетает.
Тает.
Древобратья, древобратья, древорадостная рать –
Се, грядем в корней объятья круг строений древобрать;
Ствол ли временем изребрен, тропы ль прежние в траве –
Но горит златосеребрян свет под дугами бровей!
Наступает Древобратство, строг и строен ход рядов,
На старинное убранство восьмигранных городов –
Равномерно, невозбранно, без дорог и переправ –
И река течет багряно, воздаяние вобрав!
Долгожданны, трубнозванны, чей напор неодолим, –
Древобратья во Йаванне, дальних воинство долин!
Кементари Амилеммэ, Землецарственная Мать,
Древле дремлет наше племя, ныне время воевать!
Незапамятные бездны были скрыты до поры –
Пылью сыплются железной бесполезны топоры,
Вековечному покрову кровь янтарную хранить –
И текут струи багровы на раскрошенный гранит!
И безмолвен, и покорен, сокрушен железный трон,
Камень стен сражен под корень, окружен с восьми сторон.
Не удержит оборону стародавних зодчих Клык –
Крон тяжелые короны, темен лик лесных владык,
Переполнившейся чаше час пролиться гневом чащ –
Се, разгул реки умчаша тьму прислужников меча,
Се, побеги пышнокудры оплели ребро и грань!
Невозвратно наше Утро, в море канувшая Рань,
В вихре огненном и гневном перемолотый Рассвет;
Горьким лезвием Полдневным пресечется наша ветвь,
Что хранили, потеряем – и, пройдя пределы вод,
За последним черным краем обретем стозвонный свод,
Что вовек несметнолиствен, нет прекрасней и ясней –
И единственен, и истин дом для кроны и корней.
Древобратья, древобратья, ополченье гор и чащ –
Се, грядем зеленой ратью, зов и трубен, и рычащ,
Не снести камней преграде слитной силы древних дней –
Древобратья, древобратья, племя кроны и корней!
Не для прочтения вслух. Вылезают всякие «Древобратья, воя в ванне» – и все, последний гвоздик в крышку гроба и без того полудохлого пафоса. Орфоэпия, каверзница. Мох у ямы. Ах, у Веры, ах, у Ибнер что за глазки, что за лоб, все глядел бы, все глядел бы, любовался на нее б. Нас орда – а нас рать. И прочие такие прелесссти.
1. из горячих снегов;
2. из кошачьих шагов;
3. из рыбьих голосов;
4. на бархатный засов;
5. из огненных льдов;
6. из китовых следов;
7. на ключ из фольги;
8. от змеиной ноги;
9. от подводного костра;
10. от сегоднего вчера;
11. от Господня недобра.
Ей во лбу стеклянный рог, ей не надобно дорог, этой лошади глаза позабыть бы, да нельзя.
Детеныш (робко): А почему он беленький и зелененький, а не черненький и красненький?
И. М. Я. (твердо): А он ИНВЕРТИРОВАННЫЙ.
...Ох, и достанентся мне кое от кого в Мандосе! Особенно за "какую разницу". Причем КОПЫТОМ...
Волчьим всадником час не пробил, серой гривою в табуне – знать, не пуст еще ящик ребер, бьется рыбина в глубине. Тот, кто ищет, стократ обрящет – вольно ж было желать наград! Будто в бисер, играю в ящик – дай Самбох совсем не сыграть.
А хорошее слово – двузмейный. Нет: двузмейность – просто прэшыssszzzzzz как аллитерируется. Зззелллье вылллито на ззземлллю и сссвиваетссся зззмеейхххссс. Змейсссы есссць, пияфффсссы есссць... Twosnakeness (никаких double-).
Zweischlangung. Мдааа…
Окончив труд в положенные сроки,
Начальник лета сложит полномочья –
Закат сойдет на медленные воды,
Закат сады молчанием затопит,
И все замрет.
Пройду среди деревьев
К порогу вод – деревья вслед не обернутся,
И лягу яблоком в прохладную ладонь –
Она хранит меня, как сорок тысяч футов,
Воздвигнутых за пенными морями,
Хранят далекий опустевший берег,
К которому не ходят корабли.
Мой берег, мой берег дальний,
Осыпался цвет миндальный
На берег дальний.
Кладет предел надменная волна
Стремлению, тоске или надежде –
Бездонных вод вовек не одолеть:
Они кольцом сомкнулись неразрывно,
Путями прихотливыми течений
Безмолвствуя и кругообращаясь –
Беспамятно и неостановимо.
Мой берег, мой берег дальний,
Не ведает увяданья
Мой берег дальний.
Вхожу в ночное гаснущее море;
Как воды холодны и тяжелеют!
Здесь не растут змеистые растенья,
Здесь не живут приплюснутые рыбы,
Здесь не висят лиловые медузы,
Не ходят многоглазые созданья;
Лишь бледные таинственные твари,
Которым нет и не было названий –
И оттого они неуследимо
Влекут свои протяжные тела
По плотным, застывающим глубинам, –
Но и такие здесь не обитают.
Придавлено немыслимой водою,
Движенье замедляется и меркнет.
Но, может быть, со следующим шагом –
Последний отблеск вспыхивает… гаснет –
Но, может быть, со следующим шагом –
Вода, она вокруг, неумолимо –
Но, может быть, со следующим шагом
Иной поток, свободный и нездешний,
Возьмет легко в протянутые руки
И принесет меня на дальний берег,
Домой.
О, может быть, со следующим шагом –
Так холодно, что холод исчезает –
Со следующим шагом…
Мой берег, мой берег дальний,
Протянется мост хрустальный
На берег дальний.
Насекомыми обжит,
А в могилке той блондинистый
Мой миленочек лежит.
А мне жить велят с оглядкою,
Да веленье то не впрок –
Мой миленок сгублен Клятвою,
С губ летят обрывки строк:
Про врата, открыты эстелью,
Про спасенье не в мече –
За надежду сгинул Пестелем,
За свободу пал, как Че.
Ой да кинусь в омут илистый –
Гибни, буйна голова!..
Ой, миленку за четыреста –
Мне четырнадцать едва.
Волоса лаурелинисты –
Век глядеть бы, оробев…
Ой, могилка – холмик глинистый
Да кручинистый напев.
Плавал плесами Нан-Татрен,
За полмарта и апрель
Перевел нам всю форель.
И теперь мы – без форели –
Дуем в дудки да свирели,
Только брюхо в голодухе
Не наполнит пища духа.
Буде вздумает Ондатра
Снова промышлять в Нан-Татрен –
Да оставит требуху
С потрохами нам в уху!
Выжег огненными знаками златопламенный роман,
И этот роман не держала бумага в границах квадратных книг –
Так Терренс проник во владения мага и сделался ученик.
Вод ему реченья внятны, звезд хвостатых письмена,
Вязью букв клеверомятных август сеет семена,
Шепчет поле цепью вмятин, ветром весть принесена,
В травах, путниками смятых, расцвели их имена.
Своды башен цельнокаменных мнутся бабочкой в горсти,
Во глубинах незапамятных зубу зверя прорасти,
Устилает облаками дно – еле двинутся персты,
Да вот с книгой легкопламенной отношенья непросты:
Вспыхнет истина огнистая – чтоб рассыпаться золой.
Ночью Терренс пьет неистово, поутру тверез да злой:
Каменистыми монистами взялись степи – пыль да зной,
Стали вязы с остролистами нестерпимы белизной.
…Оплетает гряды горные – то ли тропка, то ли так,
Той тропой гуляет Орментир – расписная калита,
Кручей шаг непереспоренный, неисчислены лета
И на все четыре стороны его песня разлита:
Город белых башен и черных скал
Каменною пеной над морем стал.
Стены вьются в нем чередой кругов,
Стал от берегов он и до берегов.
Как по белой стороне
Дремлет дерево в зерне.
Как по черной стороне
Хорт летит на вороне.
Вот идет конь явлен да конь незрим,
Несказанный след вьется по морю за ним,
Где берет исток заповедный след –
В той земле не ведают хода лет.
Алое полотнище
По ветру полощется,
До зари на площади
Огненные лошади…
Терренс сказал: я иду впотьмах в виду ледяных небес,
На тяжкие двери в моих домах пущен дремучий лес;
Воздам тебе щедро, чем в силах маг, за некоторый ликбез:
Стрекоз объезженных, голых Мах и золота в полный вес.
И был ответ: широко окрест известна твоя беда,
В гортани чертит о ней шартрез и Эверест – по льдам;
Я видел прорву времен и мест, и слушай меня сюда:
Дано на эти следы набресть, будь то угодно следам.
Не то чтоб идея сия нова; не то чтоб ты сам не знал,
Как расползается в дым канва – как берет свое белизна –
Как опрокинута синева, облаком глаз блазня, –
А все это строго обосновать будет кому и без нас.
Один император держал огород, в молчании овощей
Внемля, как дышит подземный крот, и ряду иных вещей,
Дыханье крота колыхало укроп среди остальных хвощей,
И тайный город подземных троп… Да, вот тебе мой кошель:
Подкинул бы ты от своих щедрот деньжат – столбика с два,
А дев и прочий рогатый скот – не знаю, куда девать.
Простимся здесь, у твоих ворот, между Тельца и Льва –
И будь я Орел, мой трехгранный рот сказал бы тебе слова.
…И было слово – как белый слон; как всадник орлоголов;
Как навигатор; как гистрион; как мастер острых углов;
А тех, о коих поведал он без оболочки слов,
Не изловил бы сам Орион, прославленный зверолов:
Туман по земле, плетью мха остролист долгобрад,
Врата Водолей растворяет для тех, кто у врат,
И время как клей, и пространство как блик серебра,
И чаши колей, полны дымкой, – два белых ребра.
И ночь над рекой, и луна золотым колесом,
И зыбь широко залита золотой полосой,
Рассудком реком, якорь нынче почти невесом –
И вот моряком отдаляюсь от берега в сон.
Вода подо льдом и вода над обрывом глубин,
Луна рыбий дом заливает до дна голубым;
Виденьем ведом, Господином видений любим,
Придонной водой проплывает змей Келедин.
В свете диво чудодеется – мигом вести разнеслись,
Как из замка красна девица приносила огнелист.
Терренс виски льет под деревце: пламенеет – чисто лис!
Терренс верит и надеется. Верой многие спаслись.
А Орментир купил кораблик за два столбика монет –
Белопенною параболой огибает континент:
Дни к зиме – ковром пера белеть берегам в снегах тенет.
Север, спирт, Равель по радио.
Смерти нет.
17-19.02.09
интро: в театральных снах молодого дворника не обошлось без надменных дев
Финал «Годо»: ледяной зал, белокурое облачко дыхания (одеяло сползло?), чувство не-так-все-было-все-не-так. Ревизия и деконструкция! Да! «Что мы здесь делаем?» – «Мы ждем прихода Годо». Молчание. В полной тишине раздаются гулкие шаги («О, как он чудовищно весел,/ Как ровно печатает шаг…»). Авансцена погружена во мрак, в глубине горит белый огонь. Прямо перед софитом – прямая черная фигура в узком длинном одеянии, от нее расходятся стрелы лучей. Лицо неразличимо в контражуре, только черный силуэт. Кто-то – Эстрагон или Владимир – шепотом спрашивает: «Ты – кто?». Фигура отвечает хриплым блядским женским голосом («Нет, не нравится мне она со своими причудами!» – «Она?» – «Творец, будь она неладна…»): «Кто-кто… ГОДО В ПАЛЬТО». Пауза. Занавес Будильник.
(а)утро
Стою я у открытого окна, снаружи сплошь небо, линялое, расплавленное, августовское; опускаю глаза – стена закругляется, я в башне, а головокружительно далеко внизу – маслянистая жидкость, густая, тягучая, страшная, плещет лениво в стену. Засматриваюсь на волны – а они почти не бликуют даже, – и начинает казаться, что нет между волнами и мной ни многих метров каменной высоты; ни стены, ухватываюсь руками, прохладной и гладкой; ни замирающего сладкого ужаса. Словно стоит посмотреть еще ниже, на ноги, как увижу: они по косточку… уже по колено под этой – чем угодно, но не водой – и они перестают быть ногами и становятся чем-то другим.
( тыц! )
(а)утро
В яблоки да груши вложит по огрызку,
Звезды к небу клеит двусторонним скотчем –
Все-то он умеет, наш Небесный Отче.
У него усы на ощупь – те же звезды.
У него у сына нынче хэппи бёздый,
Льет неутомимо слезы мама Маша.
Пронеси ты мимо, Бармен, эту чашу.
2009, Рождество
Отбой. Мой полк расQWERTYрован, палаток строй и тих, и ровен, был бой, как водится, бескровен, горячкой губ не обметал. Как парабеллумом, пробелом стреляя междусловьем белым: сперва – немного оробело, но вскоре – градом об металл, я в дебрях мыслей партизаню: пытаюсь хваткою тарзаньей взять языка: что несказанно, да станет текст, да сдастся в плен; но схлынул натиск, стихла буря, и я бессильно каламбурю, что изреченное суть тлен – так обречен Король-Олень, так измельчен аппаратурой попавший в Красную Мулен.
Окончен бой, погасли свечи, хрустят, потягиваясь, плечи, победа, мать ее, далече – но будет день, парад и пир, я встану в рост, раздам медали, мол, мы боролись, мы страдали, а как дались нам эти дали – счастливчик перед нами Пирр.
Арена битв, Атура Клава, виват тебе, и честь, и слава, ты клавишами многоглава, капслока лампочкой ярка; никто не даст за нас ни цента, где мы – разгром и эпицентр, и в кратких передышках энтер – щелчком взведенного курка.
2009
– Лучшие из лучших зализывают раны.
– Возьмите лучших из худших.
Сколь я ни лелею-холю-пестую
Хитромудро-синекудрую the bestию,
Эту жидкость в ступе не столочь –
Остается прежняя the bestолочь.
2009
Тили-тили-Тилион, мы цветок растили, он распустился в том же стиле, что и Галатилион.
Тили-тили-Тилион, мы уплыли, галеон отмеряет мили ильмен, миль до тверди – миллион.
Тили-тили-Тилион, дом мой, ты ли? – вдали он: Гондолин или Калинин, Авалон или Лион.
Тили-тили-лунолик, плыл кораблик невелик, то ли был он – то ли пыль он, то ли ялик – то ли блик.
2009
2008
Иван: А мозг воротит от обнаженки, кому эротики – в кино Ханжонкова, кому лиричности – играть вживую, кому наличности – на кольцевую. В броню и в рюши засуну душу – телок телушей, а звать Гаврюшей, души бессмертной нам не положено, жуем инертно, душа к чему? Теперь не пустят на поле Божие, съедят с капустой. Ну, с кашей. Му-у.
Марья: Из липки-дерева твоя акцизка, давай, из Сергия да из Франциска, не факт, что мудрое, – зато мудрено, кусок из Кундеры – мели, Матрена, меси нам вымя, крути нам хвост: эпохе имя, мол, неопост, задай нам сена, а то потискай – да только «псевдо» как есть зависло.
Иван: Ай, не девица, чего ломаться. Веревке виться – все ж оборваться, разбей кирпичик – в труху стена, ну вот я лично, просили – на. В броне монголы и дамы в рюшах – ну вот я голый, вот горло, брюшко, пиписьки столбик, прошу, любуйся, ну вот я голый...
Марья: Ты хоть обуйся, ноябрь месяц, все отморозишь. Да что ты бесишься, что ни попросишь? Да знаю: бешеный, как бык наскальный, – узнал, конечно: ты-зазеркальный. Да знаю, знаю я, все души босы, в тиши, без знамени, идут к Вратам – хоть человечья, а хоть барбоса. До новой встречи, до встречи там.
2008
Роса засохла, коса скосила, стекла клепсидра, Миллес ушел, ванну спустили, чай тоже допит, сидели и грелись Алиса Лидделл и Лиза Сиддал, охрипший шепот вплетая в свечную копоть. Щелк – выключатель, книзу кулисы, Кролика сгрызли лисы, деньги истрачены, стулья задраны с полу; английские музы в шелковых блузах, Лиза-Алиса – полупрозрачны… ах, кисанька-Чешир, уже не полу-.
А Кролик – лисы? выкуси! – скачет, пушит манишку, опять воскресенье, веселье да каруселье, о вас, о музах, в Лайм-Риджисе сложат книжку (а Сару – Лиза, привет! – здесь даже на год поселят). Ну что же, каждый доволен, фин де тристесс, лети, воскресенье, сколько там той субботы, скачите, сэр Кролик, – свинья… лиса вас не съест, а что музы в себе не вольны – ноближ их на то облесс, с зевоты до рвоты – такая их, мерд, работа.
А те, кто слышал, забыли слова и ноты.
А тот, кто видел, больше не покидал лес.
2008
2008
Profile
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif)
john_n_mary- Ивандамарья Яиц
Syndicate
