October 28th, 2008

киса

Приглашение на пир

Иеронимус

Иеронимусу под сорок, искажены его черты, и в вихре палевых оборок видны Копыта и Хвосты, и входит ночь в глухие окна и демон – в запертую дверь; в Иерониме зреет кокон, в котором шевелится Зверь; Иеронимус режет кошку, и все внутри у ней видно; Иеронимус понарошку берет и падает На Дно, На Дне русалки и ундины, бесстыдно голы и босы, его хватают за седины, стащив Лосины и Трусы; русалкам хочется на нерест, они глядят ему в Трусы, а им в лицо Железный Феликс сует Полпалки Колбасы; русалки, трепетны и жалки, в подножье Феликса впились; Иероним берет Полпалки и воспаряет прямо Ввысь, он в вихре медленном кружится, в нем Пламень Внутренний горит, и в мире, что нам только снится, звезда с звездою говорит; Иеронимус бреет ноги, одевшись в смутное трико, он проповедует о Боге – ведь Смерть не так уж далеко: она таится в темном срубе, она безжалостно быстра – а он сидит себе на Дубе, а Дуб – посереди Костра, Костер – посереди вселенной, там ночь глядит в Пустой Стакан, и в небе, радостном и тленном, танцуют ангелы канкан. 

Collapse )

Инезилья

У Инезильи черный веер и вертикальные зрачки, она на заводской конвейер крутила в банках кабачки, а Бригадир кругами кружит и Черным Вороном глядит: то недостачу обнаружит, то гладь сознанья взбороздит; ему приносят подношенья, и в снисхождение к дарам он отпускает прегрешенья по Двадцати Семи Мирам; рассвет его встречает пеньем во славу будущего дня и он, смущаемый смятеньем, преображается в Коня, и зубы у него стареют и превращаются во прах, и звезды светят, но не греют во Двадцати Семи Мирах; а Инезилье это пофиг, она чиста и молода, она глотает литр кофе и исчезает навсегда; ее прекрасные ланиты от нетерпения дрожат, сияньем внутренним налиты, как Иглы Маленьких Ежат; ее Ткачихи окружают, звеня зубами в камертон, и раны сердца обнажают, и вчетвером едят батон, они – как Вольные Стихии: волна и камень, жар и лед, они с утра уже бухие, они садятся в Самолет, их Черный Брахман поджидает с карманным демоном во рту, Ткачихи строго восседают, сверля очами Пустоту; и Знанья Явные опасны, и Знанья Тайные мудры, и безответны, но прекрасны Выдры, Бобры и Осетры, и смолкли звуки чудных песен, и грезы потерпели крах, и все вокруг разъела плесень, и к пыли пыль, и к праху прах.

Collapse )

Конец

Там, где льются Чисты Воды, где в ночи как днем светло, где близки Небесны Своды, где Бесплатное Бухло, там, где ягода-малина да по берегу цветет, – там, прекрасна, как Мальвина, Дева Юная идет, а по локоть ей – браслеты, а на шее ей – медаль: то ли баба с пистолетом, то ли женщина-Нагваль, то ли дева-валькирия, то ли Родина ли мать, а зовут ее Мария, а по батюшке – не знать; у ней локоны златые, у ней груди в три ряда, у ней зубы молодые, а во лбу горит звезда, и идет она по миру вдоль до самого До Дна, а На Дне у ней квартира, а в квартире ждет Жена, та Жена лицом премудра и фигурою светла, у ней розовая пудра и чугунных два котла: как в одном кипит водица, в другом тлеет молоко, кому даст она напиться – унесется далеко, обретет Благословенье, станет благостен и тих, и в единое мгновенье позабудет этот стих. 

Ваще конец

Кладя предел сему роману, по мере сил своих молюсь: да будем сыты все и пьяны, да процветет Святая Русь, да сгинут супостаты грешны, да будем радостны всегда, и да взойдет во тьме кромешной Отчизны Новая Звезда.

2007–2008